Чемодан






Сергей Довлатов

This time tomorrow where will we be?

Иосиф Бродский писал о Довлатове «мир уродлив и люди грустны», а Довлатов писал о мире, что ад и рай – внутри нас самих.
Для меня Сергей Довлатов — тот писатель, о котором говорил Сэлинджер. Бывают книги — дочитаешь до конца и думаешь, а хорошо бы, если этот автор стал твоим близким другом.
Хотелось бы иногда звонить и просто спрашивать, как дела.
Фото: http://www.sergeidovlatov.com/
Произведения Довлатова – это его жизнь, наполненная «литературой, юмором и пьянством».
Его проза трагикомедии ситуаций, но рассказчик не хохмящий конферансье, а просто человеческий голос, который рассказывает истории.


Чаще всего грань между этим голосом и самим автором очень условная.
Например, сборник рассказов «Наши» – семейный альбом: от прадеда Моисея из деревни Сухово до сына Довлатова, родившегося уже в США, Николаса Доули; «Компромисс» – истории советского журналиста, который вместо правды вынужден писать ироничные статьи-компромиссы; «Зона» – тюремные рассказы (да, когда-то Довлатов служил в Коми надзирателем и ему даже пришлось охранять собственного двоюродного брата); «Иностранка» – повесть о Марусе Татарович, попугае Лоло и других блаженных иммигрантах в Квинсе.
«В рассказах Довлатова не было ничего важного.
Кроме самой жизни, разумеется, которая простодушно открывалась читателю во всей наготе.
Не прикрытая ни умыслом, ни целью, она шокировала тем, что не оправдывалась.
Персонажи Довлатова жили не хорошо, не плохо, а как могли.
И вину за это автор не спихивал даже на советский режим

(Александр Генис).
Советское время, Киев, Александр Ранчуков
Фото: Александр Ранчуков
Читать Довлатова легко. Он не заполняет собой много пространства, не навязывает себя. Не делает выводов, не осуждает, потому что в его мире нет злодеев и праведников.
Обычно судьба его героев хаотична, как и само повествование.
Довлатов рассказывает обрывками, как будто отвлекается, чтобы подкурить сигарету или выйти на балкон, выпить портвейн, посмотреть в глаза-окна одинаковых многоэтажек.

Уолтер Гудман скажет, что юмор Довлатова не черный, а серый – цвета скверной водки. Наверное, как и запойное советское время, в которое тот жил.
"Мне вдруг стало тошно. Что происходит? Всё не для печати. Всё кругом не для печати. Не знаю, откуда советские журналисты черпают темы!.. Все мои затеи – неосуществимые. Все мои разговоры – не телефонные. Все знакомства – подозрительные…"
Зачастую герои Довлатова – юродивые, шизофреники, спившиеся интеллигенты. Нельзя сказать, что с ними вечно случается что-то невероятное – они просто живут в такой покалеченной стране.
Люди как люди –да, они абсурдны, но в то же время родные и поэтому понятные.
Да стоит только посмотреть на фотографии Александра Чекменева, Александра Ранчукова и думаешь – конечно, такие персонажи точно могли бы быть довлатовскими.
Чемодан
Предисловие «Чемодана» начинается словами:

В ОВИРЕ эта сука мне и говорит:
— Каждому отъезжающему полагается три чемодана. Такова установленная норма. Есть специальное распоряжение министерства.

Герой эмигрирует в США. Впереди: раздать рукописи, попрощаться со старой жизнью, не забыть фокстерьера Глашу, улететь за океан.
Но перед этим собрать чемодан. И тут рассказчик понимает, что его «пропащая, бесценная, единственная» жизнь помещается ровно в один-единственный чемодан. Креповые финские носки, номенклантурные полуботинки, приличный двубортный костюм, офицерский ремень, куртка Фернана Леже, поплиновая рубашка, зимняя шапка, шоферские перчатки.
Восемь вещей в чемодане – восемь рассказов в сборнике.
С каждым предметом связаны воспоминания, которые становятся историями.
Вещи кажутся обычными, но за ними стоят очень человечные герои и смешные ситуации, рассказывая которые, можно было бы только разводить руками.

Например, у Довлатова была очень фактурная внешность (огромный, бородатый с наружностью матадора). Он работал журналистом в советской многотиражке и когда умирала какая-то знаменитость, на похороны от редакции обычно делегировали его. Но представительного костюма у него никогда не было.
Герой все мечтал разжиться костюмом для «торжественных случаев», но бухгалтерия отказывала. И только когда в редакции нарисовался подозрительный иностранец (швед, пишет о жизни в СССР, несомненно шпион), Довлатова отправляют на важное дело – сходить со шведом в театр. Для убедительности наш герой конечно же должен выглядеть элегантно и редакция награждает товарища Довлатова ценным подарком. Так в «Чемодане» появляется приличный двубортный костюм.

Номенклантурные ботинки Довлатов вообще украл у партийной шишки, мэра города во время открытия памятника Ломоносову (читать о том, как бригада нетрезвых мастеров возводила монументальную скульптуру на станции метро – отдельное удовольствие).

Офицерским ремнем Довлатову разобьет голову его товарищ по службе в Коми. Они будут сопровождать сумасшедшего зэка в психбольницу, выпившего сержанта Чурилина потянет на подвиги (если коротко – зэку и Довлатову даже придется подружиться).

Непутевый режиссер Шлиппенбах предложит сыграть Довлатову царя. Все будет построено на импровизации, как у Антониони, понимаешь. Ага, конечно. После съемок с приключениями в кармане у героя останутся шоферские перчатки, которые тот захватит с собой в эмиграцию.

В общем-то рассказы прекрасны – о том, о сем, «меняются кадры, лица, голоса, добро и зло спешат в одной упряжке».

Иногда Довлатова упрекают, что он пишет слишком просто, художественные приемы – ограничены, а сюжеты и герои повторяются, кочуют из книги в книгу. Даже если так, ну и пусть. Главное, что смыслы, которые он рождает, все равно вне времени.

Союз распался, декорации меняются.
В шутку пытаюсь представить, если бы Довлатов жил в наше фастфудное время тиндеров и челленджей. Интересно, какими бы он нас видел? Подтрунивал бы, не успевая уже за нашим абсурдным миром или нет?
Я бы точно его рассказы о нас почитала.

Довлатова хочется перечитывать, смеяться.
Особенно тогда, когда спешить некуда, потому что мир обречен, но кофе и хороший рассказ – не помешают.

Или когда хочешь подумать, а что же делать со своим-то чемоданом.


Фото: Александр Ранчуков